Заха Хадид: 20 лет спустя

Заxа Хадид — уникальный новатор и без сомнения одна из самых ярких личностей своего времени. Её стиль ознаменовал новую веху в архитектуре, а одноимённое бюро по сей день успешно реализует проекты мирового масштаба, задавая тренды всей области. Переводим интервью Захи для первого выпуска журнала о культуре «Пин-ап», вышедшего в 2006 году.

За те две недели, что я пытался организовать это интервью, Заха Хадид побывала на трёх континентах и в пяти городах — связаться с ней было почти невозможно. Впрочем, я уже привык к её плотному графику. Прошло почти три года с тех пор, как я начал работать с Захой: наше сотрудничество началось, когда я приобрёл участок в Ист-Энде Лондона и пригласил её спроектировать здание для него. После завершения эта работа станет её первым реализованным зданием в Лондоне — городе, в котором она живёт уже более 35 лет.

Несмотря на мои порой довольно фантастические замыслы и, откровенно говоря, некоторую робость перед масштабом личности Захи, наши совместные проекты со временем стали случаться чаще. Взять хотя бы Z-Car в 2005 году: задание предполагало создание по-настоящему современного и экологичного автомобиля. Над его версией для массовых потребителей уже работает известный автопроизводитель в Австрии, а два полноразмерных макета недавно были представлены публике: один — в нью-йоркском Гуггенхайме, другой — на Британском автосалоне. В рамках другого проекта мы создали крупный объект, сочетающий функции мебели, системы хранения и скульптуры, — сейчас я использую его в качестве рабочего стола.

Совсем недавно я попросил Заху спроектировать павильон для моей галереи «Роув» (Rove), чтобы представить её живопись и архитектурные модели. Сам павильон, который является по своей сути скульптурой, можно будет увидеть этой осенью на выставке искусства в Базеле на Майами-бич.

Всё вышеперечисленное ощущается как вихрь. Возможно, лучший — и единственный — способ описать Заху — это представить ртуть, обретшую форму: её трудно удержать, она подвижна, даже элегантна, но всегда остаётся потенциально опасной....




Кенни Шахтер: Хотели ли вы в детстве стать архитектором? Рассматривали ли вы когда-нибудь другую карьеру?

Заха Хадид: Меня всегда интересовала политика — как и психология с математикой. Помню, я также хотела стать певицей.

К: Повлияло ли на вас детство Багдаде, если да, то как?

З: Да — в достаточно очевидных аспектах, но не во всём. В то время Ирак был прогрессивной и либеральной страной. Опыт взросления в Багдаде, безусловно, повлиял на меня. Этот вопрос заставляет меня вспомнить разговор с Элвином Боярским о том, как каллиграфия повлияла на абстракцию, а позже — на деконструктивистскую архитектуру. Рем Колхас одним из первых обратил на это внимание: он заметил, что только его студенты-арабы и персы способны делать определённые криволинейные жесты в своих проектах — он считал, что это связано с каллиграфией. Сам процесс письма — визуальный и физический жест, который является повседневным для носителей этих языков, но отсутствует в западной письменности — возможно, способствует или допускает абстрагирование жеста в других формах. Или иным способам восприятия. И я думаю, что русские, особенно Малевич, определённо обращались к этим письменным системам, у Кандинского это тоже видно в работах.

Ещё одно из моих ранних воспоминаний о музее в Багдаде — нас пустили в хранилище, потому что одна из моих школьных учительниц была замужем за археологом. Это был невероятный опыт — видеть тысячи стеклянных витрин и буквально миллионы печатей — длинных, коротких, шумерских, вавилонских сокровищ.



К: Границы между мебелью, дизайном, искусством, модой и архитектурой размываются. Это хорошо или плохо?

З: Это совсем не плохо. Исторически в определённые периоды такие пересечения всегда существовали. Баухаус или движение «Искусства и ремёсла» начала XX века — очевидные примеры. Во многом наша задача — создавать архитектуру, которая переводит интеллектуальное в чувственное, экспериментируя с совершенно неожиданными иммерсивными пространствами. Мы часто используем небольшие дизайнерские проекты как площадку для тестирования идей, которые затем интегрируются в архитектуру зданий, и сейчас также работаем над серией проектов, рассматривающих малые пространства внутри целого — например, кухню, разработанную для «ДюПон» (DuPont). Нам важно создавать пространства, где всё работает вместе — и функционально, и эстетически, — поэтому размывание границ дисциплин полезно: оно продвигает этот эксперимент, эту цель.




К: Вас с раннего возраста интересовала мода?

З: Да.



К: Музыканты обращаются к искусству (например, «Соник Юс» (Sonic Youth) записали альбом, вдохновлённый картиной Ричарда Принса); ваши работы сравнивают с русским конструктивизмом. Влияют ли искусство и музыка на вас?

З: Невозможно проектировать — да и существовать — в вакууме, поэтому, конечно, влияют. Малевич — один из ранних источников влияния как представитель пересечения искусства и дизайна в модернистском авангарде. Освобождение от заданных типологий и завоевание пространства творческой свободы, которое даёт абстрактное искусство, были для меня особенно притягательны.



К: У вас выраженная склонность к математике? Нужно ли это, чтобы быть архитектором?

З: Да. Математика и философия очень полезны архитекторам, но не так, как обычно принято думать. Я изучала математику в университете в Бейруте до поступления в на архитектуру, так что у меня есть определённый уровень подготовки. Я считаю, что архитекторам важно обладать этими навыками. Очевидно, что здания не могут быть построены без инженеров — архитекторам они необходимы. Но в то же время нельзя просто передать эскиз инженеру и ожидать, что он сразу возьмётся его реализовывать. Чтобы спроектировать здание, необходимо понимать, что вы делаете с точки зрения конструкции и технологии. Пусть не всегда до мелочей, но в целом — обязательно.


К: От вас исходит почти ницшеанское ощущение самоопределения. Вы всегда были столь уверены в себе?

З: Да.

К: Есть ли место юмору в архитектуре?

З: Да.

К: Могли бы вы жить где-то ещё, кроме Лондона?

З: Да.

К: Есть ли у вас мнение о мэре Лондона Кене Ливингстоне?

З: Нет.

К: Что вам не нравится в Лондоне?

З: Лондон всё ещё слишком консервативен в своей архитектуре. Практически во всех аспектах городской жизни ощущается излишняя замкнутость среды. Но также он — мой дом уже более 30 лет, и я не собираюсь это менять.

К: Вы создавали обувь, работаете над сумкой, делали чайные сервизы, мебель, кухни и многое другое. Существует ли для вас иерархия важности среди этих проектов?

З: Идеи для здания или предмета возникают практически одинаково спонтанно, но процессы их реализации сильно различаются. Удовольствие от дизайна в том, что путь от идеи до результата гораздо быстрее и проще, чем в архитектуре. Однако с точки зрения формы дизайн и архитектура одинаково мне интересны — между ними существует диалог. Можно сказать, что предметы дизайна — это фрагменты того, что может реализоваться в архитектуре.


К: Чёрный и белый занимают важное место в ваших работах и стиле одежды. Есть ли более широкая роль у цвета в ваших нынешних или будущих проектах?

З: Конечно.

К: Чёрный — ваш любимый цвет? Знаю, вопрос может звучать глупо, но мне всё же интересно!

З: Мой любимый — прозрачный. Это, строго говоря, не цвет, но и чёрный тоже им не является.